Алексей, есть ли какая-то реакция со стороны Минобороны на ваше обращение в суд? Ситуация с выплатами на том же уровне?
— Никаких изменений нет вообще. Никто даже не пытается ничего выплачивать. Я так понимаю, что они теперь ждут иск и хотят меня восстановить на должности и выплатить мне еще одну зарплату. Согласно закону, они меня должны были рассчитать в тот день, когда мне дали выписку на руки об исключении из списков части (как сообщалось ранее, 16 сентября, — ред.). То, что я подписал рапорт начальнику управления военной службы правопорядка (ВСП) о том, что я согласен с частичной невыплатой, это касается сугубо службы ВСП, потому что они не выплачивают, выплачивает Генштаб. Все обеспечения ВСП происходит через Генеральный штаб.
И я хотел бы сразу сказать, что я не поддерживаю никакую из политических сил и запрещаю пользоваться моим именем в избирательных кампаниях. И то, что я делаю, я делал не для политических сил. В соцсетях это очень много «облизывается», и мне это очень не нравится, я не отношусь ни к какой из политических сил и ни одну не поддерживаю, сам я не баллотируюсь.
Расскажите подробней о цензуре в Министерстве обороны. В частности, об освещении ситуации под Иловайском.
— Начальник Генерального штаба подтвердил, что 90% врали по Иловайску, мало того, что они врали, так еще получается, что все остальные люди врали также, потому что информация, которая подавалась штабом «АТО», не соответствовала действительности.
Была ли известна во время Иловайска реальная оперативная обстановка? Количество потерь?
— Дело в том, что по Иловайску на сегодняшний день никто не знает цифр. По сей день не знают. И то, что там сетуют на разведчиков, что разведчики плохо сработали, то в первую очередь, я хочу сказать, сработали плохо командиры, которые не вели учет личного состава.
В контексте войны, в том числе информационной, можно ли говорить о цензуре как о действиях во благо? Или в нашем случае это все-таки халатность и непрофессионализм?
— Я последнее время очень много общаюсь с иностранными журналистами, которые смеются над нашим руководством, над руководством страны, над руководством Министерства обороны. Вот буквально на днях общался с журналистами израильского канала К9, так они говорят: да, у нас есть цензура, но у нас цензура по сравнению с вашей (они знакомы с работой в зоне «АТО» , я вместе с ними выезжал) — это небо и земля. В Израиле то, что снято на видео, подлежит цензуре, просматривается. То, что говорит журналист, это никакой цензуре не подлежит. Он может говорить все — критику, он может говорить о потерях… Единственное, на что накладывается цензура, если это текст или журналист отчитывает, это, например, о времени, необходимом для перезарядки пулемета. Во всем остальном им рот никто не закрывает. И у них очень сильно страдают за то, что подаешь неправдивую информацию журналистам. Поэтому у них фактически исключен вариант подачи ложных данных для журналистов.
А как это происходит в наших реалиях?
— У нас идут не военные действия, а антитеррористическая операция. В терминах «АТО» нет таких выражений, как «попали в окружение», «отступили». Это термины войны. Поэтому при подаче информации во избежание названия вот таких терминов прибегали к всевозможным другим словосочетаниям. Отступление звучало как «сменили позиции», в таком плане. На все это обращалось внимание и обращается по сей день.
Журналистам в зоне «АТО» сложно работать по причинам непонимания работы журналиста руководством. Все боятся присутствия журналистов. Не понимая того, что это, во-первых, история, во-вторых, что люди должны знать, что происходит и в каком виде. Все боятся критики, очень сильно. Любой критики. Для них критикой является даже то, что на блокпост приехали волонтеры и обеспечили военных вещевым имуществом. Это расценивается как критика, потому что военные не смогли обеспечить. Хотя не секрет, что с начала «АТО» основная тяжесть вещевого обеспечения легла на плечи волонтеров — это и продукты, и вещевое обеспечение, приборы ночного виденья, оптика, этого всего от Министерства обороны не было.
Открою секрет — у товарища Муженко берцы, купленные волонтерами в Америке и привезенные специально для него. Я ему лично заносил и лично заказывал. Не от Министерства обороны. На нем нет ни одного наименования одежды, которое выдается Минобороны. Его комплект формы по тем временам стоил около 25 тыс. гривен. В это комплект входит 54 наименования. А солдаты в то время ходили в «форме номер восемь, что нашли, то и носим». Это я не говорю о тех людях, которые выходили из окружений, некоторые выходили в одних трусах, а потом долго и упорно ходили и просили форму.